Мелкая, не торопясь, подошла по мне и, обойдя меня кругом, громко втянула носом воздух, при этом ее ноздри трепетали, а глаза были слегка закрыты. Я стоял как вкопанный, боясь пошевелиться и, не отрывая глаз от маленькой полуобнаженной феи, впитывал ее образ, который, казалось, навсегда впечатался в мою память. От нее пахло полевыми цветами, капли воды падали на хрупкие плечи с мокрых волос. Бледная кожа светилась, и хотелось наклониться к ней, и, так же, как и маленькая, глубоко втянуть носом ее чудесный запах.

Ален злился на жену. Он не мог прийти в себя. Все произошедшее несколько минут назад казалось невероятным. Как она посмела? Она встретила его, такая спокойная, приветливо улыбающаяся, будто не чувствовала за собой никакой вины! Будто и не было никакого побега! Будто никогда и не обвиняла его ни в чем! Она должна трястись от страха, каяться, рыдать, страдать, молить о прощении! А жена спокойно смотрела на него, будто и не замечала ненависти, которую он даже не пытался скрыть от нее.

«Сказка — ложь, да в ней намек, добрым девушкам урок. Хотя кто сказал, что я добрая?Как я в эту сказку попала? Тривиально, шла по центральной площади города с сыном за ручку по ровному, как зеркало, льду и поскользнулась. Последнее, что помню, как ребёнок наклонился надо мной и спросил: «Чего лежишь-то? Вставай». А мелкому засранцу всего-то четыре годика! Распласталась я на льду в виде морской звезды, как на любимом диване, только вот головой знатно ударилась. После слов сынишки как-то до слез и обидно стало, и смешно. Потом в глазах потемнело, головка закружилась. Одно помню, как вцепилась в маленькую ручку, все-таки материнский инстинкт — это убойная вещь, его ударом по голове из организма не выбьешь. Очнулась я от хныканья своего мелкого…»