Пьеса Ясенского «Бал манекенов» – своего рода революционный фарс. Это трагикомедия об утраченной человечности, бичующая устои буржуазного общества, гниль «вещных» отношений. В пьесе люди – манекены и обездушены, а манекены – одухотворены, человечны. Манекен с чужой головой умудрился быть человечески состоятельнее тех, что с головами: наличие головы еще не гарантия человечности.

В рассказе «Главный виновник» – предостерегающий вывод об угрозе войны, которую порождает тоталитарное фашизирующееся государство, враждебное собственному народу и обрекающее его на роль пушечного мяса. Война, как «дамоклов» меч, неотвратимо висит над героем рассказа, неотступно преследует его ночными кошмарами и газетными сообщениями.Едкая ирония, вынесенная в заголовок, фантасмагорична так же, как и последующие перипетии действия, в результате которых «главный виновник» становится «главным обвиняемым» на судебном процессе по делу «инспирированной соседней державой антивоенной организации». Ход процесса, закулисное политиканство вокруг него, прокурорская казуистика и судейское крючкотворство выписаны ярко и броско, как остроумная пародия на узаконенное беззаконие правосудия. Но напуганный войной «маленький человек» приговорен к смерти за панический страх перед нею.

В романе «Человек меняет кожу» автор умно, достоверно, взволнованно рассказывает об одной из строек первых пятилеток – плотине через реку Вахш в Таджикистане.Перед читателем предстает Таджикистан начала тридцатых годов во всей сложности классовой борьбы, которая усугублялась национальным антагонизмом и религиозным фанатизмом.

Этот роман Бруно Ясенского – прямой ответ писателя на книгу «Я жгу Москву» Поля Морана, литератора и дипломата, работавшего в СССР в составе французского посольства. Полемический заряд, который высекла эта книга, оказался, видимо, столь силен, что Бруно Ясенский написал свой роман в рекордно короткие сроки – за три месяца. Последующая же его публикация в газете «Юманите» убеждает, что полемика, предпринятая писателем, попала в цель и отвечала напряжению тогдашних политических споров. Броская мозаика Парижа, уподобленного «заброшенной могиле Великой французской революции» с траурной лентой выцветших слов «Свобода – Равенство – Братство». Причудливый монтаж реальности и фантасмагории, пестрый калейдоскоп снимков с натуры и картин, созданных воображением. Одинокость и затерянность людей в безмолвной «толпе статистов, которую на экран парижских бульваров бросает ежевечерне испорченный проекционный аппарат Европы». В быстрой смене планов и ракурсов политический памфлет и социальная утопия, сливаясь вместе, создают новый образный сплав, цементируемый напряженным действием, которое изобилует крутыми, резкими поворотами драматического сюжета.

“This is a superb text of astonishing modernity, a veritable manifesto of the wretched of the earth…”

— Marianne

Bruno Jasienski’s I Burn Paris has remained one of Poland’s most uncomfortable masterstrokes of literature since its initial and controversial serialization in 1928 in the French magazine L’Humanité (for which Jasienski was deported). It tells the story of a disgruntled factory worker who, finding himself on the streets, takes the opportunity to poison Paris's water supply with a deadly virus. With the deaths piling up, we encounter Chinese communists, rabbis, disillusioned scientists, American millionaires and a host of others as the city sections off into ethnic enclaves and everyone plots their route of escape. At the heart of the cosmopolitan city is a deep-rooted xenophobia and hatred — the one thread that binds all these groups together. As Paris lies in ruin, Jasienski issues a rallying cry to the downtrodden of the world while mixing “The Internationale” with a broadcast of popular music.

With its montage strategies reminiscent of early avant-garde cinema and fist-to-the-gut metaphors, I Burn Paris has lost none of its vitality and vigor. Ruthlessly dissecting various utopian fantasies, Jasienski is out to disorient, and he has a seemingly limitless ability to transform the Parisian landscape into the product of disease-addled minds. An exquisite example of literary Futurism and Catastrophism, the novel presents a filthy, degenerated world where factories and machines have replaced the human, but rather than cliché and simplistic propaganda, these features are given an immediacy that depicts the modern metropolis as only superficially cosmopolitan, as hostile and animalistic to its core.