Первый великий роман нового века — в великолепном новом переводе. Самый неожиданный в истории современного книгоиздания международный бестселлер, переведенный на десятки языков.Сибилла — мать-одиночка; все в ее роду были нереализовавшимися гениями. У Сибиллы крайне своеобразный подход к воспитанию сына, Людо: в три года он с ее помощью начинает осваивать пианино, а в четыре — греческий язык, и вот уже он читает Гомера, наматывая бесконечные круги по Кольцевой линии лондонского метрополитена. Ребенку, растущему без отца, необходим какой-нибудь образец мужского пола для подражания, а лучше сразу несколько, — и вот Людо раз за разом пересматривает «Семь самураев», примеряя эпизоды шедевра Куросавы на различные ситуации собственной жизни. Пока Сибилла, чтобы свести концы с концами, перепечатывает старые выпуски «Ежемесячника свиноводов», или «Справочника по разведению горностаев», или «Мелоди мейкера», Людо осваивает иврит, арабский и японский, а также аэродинамику, физику твердого тела и повадки съедобных насекомых. Все это может пригодиться, если только Людо убедит мать: он достаточно повзрослел, чтобы узнать имя своего отца…

At last a new book: a baker’s dozen of stories all with Helen DeWitt’s razor-sharp genius

For sheer unpredictable brilliance, Gogol may come to mind, but no author alive today takes a reader as far as Helen DeWitt into the funniest, most yonder dimensions of possibility. Her jumping-off points might be statistics, romance, the art world’s piranha tank, games of chance and games of skill, the travails of publishing, or success. “Look,” a character begins to explain, laying out some gambit reasonably enough, even if facing a world of boomeranging counterfactuals, situations spinning out to their utmost logical extremes, and Rube Goldberg-like moving parts, where things prove “more complicated than they had first appeared” and “at 3 a.m. the circumstances seem to attenuate.”

In various ways, each tale carries DeWitt’s signature poker-face lament regarding the near-impossibility of the life of the mind when one is made to pay to have the time for it, in a world so sadly “taken up with all sorts of paraphernalia superfluous, not to say impedimental, to ratiocination.”