Книги о жизни и творчестве бывают разные. Назидательно-нравоучительные и пафосно-патетические, построенные по схеме «родился — учился — женился/не женился — умер». Или же такие, при чтении которых через пару абзацев начинаешь сомневаться, а на родном ли языке это писано, или это некое особое наречие, доступное только членам тайного братства литературоведов и филологов.Так вот, «В тени Гоголя» совсем не такая книга. И начинается она, как и положено необычной книге, с эпилога. Собственно говоря, сразу с похорон. А в последней главе мёртвые воскресают и мы устремляемся «вперёд — к истокам!» И мы, вслед за автором, проходим путь, обратный тому, который предписан для биографии. От периода распада и превращения писателя в «живой труп» от литературы до искромётного начала, когда творчество ещё не представлялось Гоголю бременем, службой или же долгом перед народом и отечеством. Читая книгу Андрея Синявского, задумываешься о том, как писатель, стремясь к совершенству и пытаясь осмыслить каждый свой шаг, разложить свой дар на составные части, «разъяв гармонию», убивает и свой талант, и себя: «Иногда кажется, что Гоголь умирал всю свою жизнь, и это уже всем надоело. Он специализировался на этом занятии, и сравнение с погребёнными заживо вырывалось у него так часто, как если бы мысль о них неотступно его точила и мучила».Отбросьте академические предрассудки, предполагающие, что от каждого чиха в отечественной литературе надо вдохновенно закатывать глаза и возьмитесь за «В тени Гоголя». Читайте с удовольствием, ведь главное преимущество этой книги — живой, не зашоренный взгляд на гоголевские тексты и его героев.

Книги о жизни и творчестве бывают разные. Назидательно-нравоучительные и пафосно-патетические, построенные по схеме «родился — учился — женился/не женился — умер». Или же такие, при чтении которых через пару абзацев начинаешь сомневаться, а на родном ли языке это писано, или это некое особое наречие, доступное только членам тайного братства литературоведов и филологов.Так вот, «В тени Гоголя» совсем не такая книга. И начинается она, как и положено необычной книге, с эпилога. Собственно говоря, сразу с похорон. А в последней главе мёртвые воскресают и мы устремляемся «вперёд — к истокам!» И мы, вслед за автором, проходим путь, обратный тому, который предписан для биографии. От периода распада и превращения писателя в «живой труп» от литературы до искромётного начала, когда творчество ещё не представлялось Гоголю бременем, службой или же долгом перед народом и отечеством. Читая книгу Андрея Синявского, задумываешься о том, как писатель, стремясь к совершенству и пытаясь осмыслить каждый свой шаг, разложить свой дар на составные части, «разъяв гармонию», убивает и свой талант, и себя: «Иногда кажется, что Гоголь умирал всю свою жизнь, и это уже всем надоело. Он специализировался на этом занятии, и сравнение с погребёнными заживо вырывалось у него так часто, как если бы мысль о них неотступно его точила и мучила».Отбросьте академические предрассудки, предполагающие, что от каждого чиха в отечественной литературе надо вдохновенно закатывать глаза и возьмитесь за «В тени Гоголя». Читайте с удовольствием, ведь главное преимущество этой книги — живой, не зашоренный взгляд на гоголевские тексты и его героев.

“В тени Гоголя” – книга Абрама Терца (литературный псевдоним Андрея Синявского (1925-1997)), в которой талант филолога замечательно сочетается с писательским. Через тайну смерти и жизни писателя, через текст “Ревизора” и “Мертвых душ”, рассказов и писем Терц старается не только рассмотреть творчество и личность Гоголя, но и распутать клубок мифов о нем.“Как уместить в голове два факта, диаметрально лежащие, творческой истории Гоголя? Тот, кто больше всего пугал и тиранил нас, тот же всех пуще смешит. Нет у нас автора страшнее и кошмарнее Гоголя. Нет писателя, который бы так еще заставлял Россию смеяться” (Абрам Терц).В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Эта книга – правдивый захватывающий рассказ о том, что представляла собой советская элита брежневской эпохи. Ее жизнь показана изнутри с предельной откровенностью человека независимого в суждениях и поступках. Щемящие воспоминания о детстве на Урале сменяются впечатлениями о Москве 1960-х, учебе в престижном институте. Сочными мазками автор рисует выдающихся деятелей эпохи, с которыми ей доводилось встречаться и общаться: Георгия Жукова и Михаила Шолохова, Екатерину Фурцеву и Павла Луспекаева, Юрия Гагарина и, конечно, самого Леонида Брежнева.Яркая галерея образов оттеняется мрачной картиной интриг в тени кремлевских стен. Андроповская паутина, опутавшая ближайшее окружение генсека, дотянулась и до его племянницы. Против нее был использован привычный арсенал КГБ: слежка, демонстративные обыски,«беседы» с рукоприкладством. Не стерпев унижений человеческого достоинства, Любовь Брежнева вырывается из удушающего околокремлевского мирка, чтобы строить жизнь и семью безо всякой оглядки на родство. Дальнейшая история Любови Брежневой – это радости и невзгоды, которые она встречала вместе со своими друзьями: писателями, архитекторами, художниками…Яркая и честная картина заката советской эпохи не оставит равнодушными и тех, кто ее застал, и тех, кто захочет узнать о ней через живые человеческие судьбы.Книга содержит нецензурную брань

Рения – еврейка польского происхождения. Страницы дневника охватывают несколько лет ее жизни, начиная с 1939 года. В июле 1942 года, набравшись смелости, Рения сумела бежать из гетто, но не сумела спрятаться. Нацисты нашли девочку на чердаке заброшенного дома и расстреляли ее. Ее друг Зигмунт написал за нее последние строки дневника. После окончания Второй мировой, Зигмунт разыскал в Нью-Йорке мать и младшую сестру Рении, которым удалось выжить, и передал им дневник. Они осмелились открыть его лишь спустя 60 лет… В декабре прошлого года вышел английский перевод документального фильма польского режиссера Томаша Магерски «Разбитые мечты», рассказывающий о жизни юной Рении в столь драматическое в истории человека время, время Холокоста.

В книге анализируется популярная культура («поп-культура») в качестве особой разновидности буржуазной культуры. Показывается, как «поп-культура» выполняет свою классовую роль манипулирования сознанием людей.

Концепция авторов выражена в живой, доступной форме с привлечением интересных примеров проявления «поп-культуры» в различных сферах массовой коммуникации. В силу этого работа представляет интерес как для специалистов, так и для широкого круга читателей.

Книга известного литературоведа, профессора Стэнфордского университета Лазаря Флейшмана освещает историю «Треста» — одной из самых прославленных контрразведывательных операций ГПУ (1922–1927) — с новой стороны, в контексте идейных и политических столкновений, происходивших в русском Зарубежье, на страницах русских эмигрантских газет или за кулисами эмигрантской печати. Впервые документально раскрывается степень инфильтрации чекистов во внутреннюю жизнь прессы русской диаспоры. Это позволяет автору выдвинуть новое истолкование ряда эпизодов, вызвавших в свое время сенсацию, — таких, например, как тайная поездка В. В. Шульгина в советскую Россию зимой 1925–1926 гг. или разоблачение советской провокации секретным сотрудником ГПУ Опперпутом в 1927 г. Наряду с широким использованием и детальным объяснением газетных выступлений середины 1920-х годов в книге впервые приведены архивные материалы, относящиеся к работе редакций русских зарубежных газет и к деятельности великого князя Николая Николаевича и генералов П. Н. Врангеля и А. П. Кутепова.

Настоящий сборник содержит статьи на литературно-общественные темы, созданные Д.С. Мережковским с 1896 по 1915 год и отражающие отношения автора к событиям в России в этот период.

Сборник из шестнадцати эссе и выступлений Сьюзен Сонтаг (1933–2004), подготовленный ею в последние годы жизни, ретроспективно воспринимается как творческое завещание. Рассуждения о красоте, фотографии, художественных поисках Виктора Сержа, Леонида Цыпкина, Анны Банти, Халлдора Лакснесса, о переписке Рильке с Пастернаком и Цветаевой оказываются органически связаны с восприятием трагедии 11 сентября и войны в Ираке, подводя к одной из крупнейших и главных тем американской мыслительницы и писательницы: ответственности и задачам литературы в XX веке.Глубокое и созидательное прочтение работ других авторов, верность высоким моральным критериям, многомерные оценки происходящего «везде и одновременно» позволяют считать этот сборник шедевром позднего периода творчества Сонтаг.

Федор Дмитриевич Крюков родился 2 (14) февраля 1870 года в станице Глазуновской Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского в казацкой семье.В 1892 г. окончил Петербургский историко-филологический институт, преподавал в гимназиях Орла и Нижнего Новгорода. Статский советник.Начал печататься в начале 1890-х «Северном Вестнике», долгие годы был членом редколлегии «Русского Богатства» (журнал В.Г. Короленко). Выпустил сборники: «Казацкие мотивы. Очерки и рассказы» (СПб., 1907), «Рассказы» (СПб., 1910).Его прозу ценили Горький и Короленко, его при жизни называли «Гомером казачества».В 1906 г. избран в Первую Государственную думу от донского казачества, был близок к фракции трудовиков. За подписание Выборгского воззвания отбывал тюремное заключение в «Крестах» (1909).На фронтах Первой мировой войны был санитаром отряда Государственной Думы и фронтовым корреспондентом.В 1917 вернулся на Дон, избран секретарем Войскового Круга (Донского парламента). Один из идеологов Белого движения. Редактор правительственного печатного органа «Донские Ведомости». По официальной, но ничем не подтвержденной версии, весной 1920 умер от тифа в одной из кубанских станиц во время отступления белых к Новороссийску, по другой, также неподтвержденной, схвачен и расстрелян красными.С начала 1910-х работал над романом о казачьей жизни. На сегодняшний день выявлено несколько сотен параллелей прозы Крюкова с «Тихим Доном» Шолохова. См. об этом подробнее:

Владимир Цвиль бывший консул Украины в Мюнхене, бывший помощник Александра Мороза. В книге автор в которой в собственной интерпретации описывает неизвестные прежде детали.

«Манифест 25 января, возвещающий скорую коронацию нашего Государя, произвел довольно сильное впечатление на общественное мнение Европы и подал повод к оживленным газетным толкам. Почти три года сряду упражнялись там в скорбных причитаниях нашей «болезни насмерть», многие совсем было пропели России отходную… и вдруг – словно она восстала от мертвых! Как мало было искренности в соболезновании, так же мало ее и в привете, с которым встречается это наше будто бы воскресение. В нем звучит худо скрытая нота испуга и некоторой досады на собственную несообразительность…»

«У нас нередко ставят в упрек Пруссии онемечение ее польских владений; «германизм» или «тевтонизм» является в глазах русских и польских патриотов – «яко лев рыкаяй, иский кого поглотити». Соприкосновение с немцами, допущение немцев селиться в Польше и России представляют такие опасности для нашей славянской народности, против которых, по мнению автора «Писем поляка из Познани», необходимо принять быстрые и энергические меры. Прибавим к тому, что точно таким же злым врагом, готовым поглотить нашу русскую народность, мерещится нам (и не без основания) полонизм в Литве и Западном крае России…»

«„Стоит только русскому Императору отпустить себе бороду, и он непобедим“, – сказал гениально Наполеон, проникая мыслию из своего лонгвудского уединения в тайны исторической жизни народов, – еще темные, еще не раскрывшиеся в то время сознанию просвещенного мира. Едва ли нужно объяснять, что под символом „бороды“ разумеется здесь образ и подобие русского народа, в значении его духовной и нравственной исторической личности. Другими словами: пусть только русское государство проникнется вполне духом русской народности и оно получит силу жизни неодолимую и ту крепость внутреннюю, которой не сломить извне никакому натиску ополчившегося Запада…»